начале процесса Пауэрс заявил о своей полной невиновности и подтвердил слова отца о рождении в ноябре 1892 года. Адвокат сообщил, что рекомендовал подзащитному отказаться от дачи показаний и тот согласился последовать этому совету, но, возможно, в дальнейшем данное решение будет пересмотрено. Подсудимый явно упивался всеобщим вниманием и, сидя на своём месте на сцене, периодически поглядывал в зрительный зал, широкой улыбаясь.
Корреспондент газеты «The sunday star», наблюдавший за ходом судебного процесса от начала до конца, в номере от 13 марта 1932 года так описал поведение Пауэрса во время заседаний: «На сцене, где когда-то выступали знаменитые актёры, Пауэрс сидел и жевал жвачку, пока выбирали присяжных. Только один раз за четыре дня суда неподвижность Пауэрса рухнула. Тогда он заплакал, упомянув имя своей «дорогой жены» — женщины, которая оставалась верной ему, пока он отправлял страстные любовные письма длинному списку «потенциальных невест.»3
По большому счёту суд никаких особенных чудес или неожиданностей не принёс и больших загадок не загадал. Доказательная база виновности подсудимого в этом очерке изложена довольно подробно, так что аргументация обвинения в целом понятна всякому, дочитавшему до этого места.
Самой любопытной частью суда явились показания Гарри Пауэрса, которые тот пожелал дать 9 декабря на третий день процесса. Нельзя не признать того, что подсудимый был весьма дотошен в изложении деталей и явно не уклонялся от вопросов, казавшихся неудобными или опасными. Он весьма рационально признавал то, что невозможно было отрицать — знакомство с убитыми через брачное агентство, переписку, предложения создать семью.
По существу его главным аргументом в собственную защиту стало введение в сюжетную линию иных людей, которые якобы увозили от него женщин и детей и в последующем их умерщвляли. Одного из них звали Чарльз Роджерс (Charles Rogers), а другого Сесил Джонсон (Cecil Johnson). Разумеется, эти люди были знакомы Гарри Пауэрсу, и именно по этой причине трупы миссис Лемке и миссис Эйчер с детьми оказались закопаны возле гаража Пауэрса. Дескать, именно так злобные знакомцы «подставляли» ни в чём не виновного Гарри, а он ни сном ни духом не ведал об убийствах своих невест до тех самых пор, пока полицейские не стали избивать его на допросе. Тогда-то он и сообразил, что траншея возле его гаража вовсе не случайно оказалась закопана во время его отъезда в Чикаго! Там-то, должно быть, подлые приятели и скрыли трупы!
Гарри Пауэрс вываливал в уши присяжным бесчисленные детали своих поездок с Астой Эйчер и Дороти Лемке. Про то, как миссис Лемке велела сначала отвезти её в город Фэйрмонт (Fairmount), штат Западная Вирджиния, оттуда в Пэрис (Paris) в штате Иллинойс, как она обманула его доверие и убежала с его приятелем Сесилом Джонсоном (Cecil Johnson), с которым он же сам её познакомил ранее. Причём этот побег был согласован заранее, вот только он не сразу это понял! Рассказывая эту жалостливую историю, Пауэрс пустился в мельчайшие детали, повествуя о том, как он отыскал записку сбежавшей невесты в своём автомобиле, а затем отыскал и саму беглянку, обедавшую в ресторане в обществе этого самого Джонсона. Он подсел к ним, и они поговорили по душам.
«Опера хаус» — старый оперный театр в Кларксбурге стал местом проведения в декабре 1931 года сенсационного судебного процесса над Гарри Пауэрсом.
Адвокат, разумеется, всячески подыгрывал Пауэрсу, задавая наводящие вопросы и всячески изображая искреннее внимание. Не вызывало сомнений, что весь этот спектакль, разыгранный на оперной сцене двумя пошлыми актёрами, был заранее тщательно продуман и отрепетирован. Адвокат Лоу потребовал приобщить к уликам письмо таинственного Роджерса, датированное 6 июня 1931 года — это письмо должно было доказать правдивость существования этого человека.
Не без пафоса адвокат рассказал, что просил полицейские органы организовать розыск Сесила Джонсона и Чарльза Роджерса, однако «законники» не стали себя утруждать и отделались формальными отговорками, согласно которым факты существования упомянутых людей не нашли подтверждения. А между тем Роджерс проживал в Питтсбурге, но разве туда из Западной Вирджинии выезжали детективы?!
Объективности ради следует признать, что весь этот мелодраматический пафос уходил как вода в песок и совершенно никого не убеждал. Если поначалу сидевшие в зрительном зале люди внимательно слушали болтовню подсудимого, то спустя уже полчала всякое упоминание Сесила Джонсона и Чарльза Роджерса вызывало у присутствовавших хорошо различимый смех. Завиральность россказней о неких приятелях, убивших и закопавших подле гаража Пауэрса знакомых ему женщин и подбросивших их вещи как в траншею, так и внутрь гаража, представлялась очевидной.
Если защита Пауэрса действительно строилась на подобной аргументации, то следовало признать, что защиты у него не существовало вовсе.
Сложно сказать, понимал ли сам Пауэрс всю тяжесть своего положения. Должно быть, понимал, в сущности, он был далеко не глупым человеком и, ориентируясь по реакции смеявшихся слушателей, должен был понять, что рассказ его вообще не произвёл впечатления на слушателей. Но отступать ему было некуда, и он доиграл партию до конца — вздорно, нелепо и совершенно неубедительно…
Вверху: сцена «Опера хаус» во время проведения судебного процесса над Гарри Пауэрсом. Внизу: жюри присяжных выходит из двора «Опера хаус» для посадки в автобус, который должен отвезти присяжных в Тихую лощину для осмотра гаража Гарри Пауэрса.
Вердикт, вынесенный на следующий день, оказался вполне предсказуем. Наверное, никто из числа следивших за этим судебным процессом не сомневался в том, каким он окажется. Как пошутил один из репортёров, к Пауэрсу остались всего два вопроса, и оба они интересны только палачу, а именно: сколько осуждённый весит и каков его рост?
Сам же подсудимый выслушал вердикт присяжных, признавших его виновным и не заслуживающим снисхождения, совершенно спокойно. Можно даже сказать, достойно. Он лишь поинтересовался у судебного маршала, не пора ли отправляться на ужин? И, как рассказали через несколько часов тюремные охранники, в тот вечер Гарри поел с необыкновенным аппетитом, хотя еда была на редкость неаппетитна — отварной картофель, капуста, хлеб. И всё! Большинство подсудимых, узнав о предстоящей смертной казни, на несколько дней впадают в апатию, отказываются от еды и становятся неконтакты — это хорошо известная реакция нервной системы на сильный стресс — но Гарри Пауэрс, как видим, оказался не таков и аппетит не утратил.
Что последовало далее?
Адвокат заявил, что намерен добиваться отмены приговора и назначения нового суда по формальным основаниям, поскольку его подзащитный не получил справедливого правосудия в округе Харрисон. Дескать, присяжные были предвзяты, зал настроен крайне недружественно, судья отклонял все ходатайства защиты… Проницательный читатель без труда догадается о результате попытки адвоката Лоу отменить приговор — ничего из этой затеи не вышло.
Дражайшая супруга Луэлла, сказавшись очень больной, в зале суда ни разу не появилась. Её родная сестра повела себя точно так же. Репортёры очень хотели увидеть женщин после того, как судья Джон Саузерн приговорил Пауэрса к повешению во второй половине марта 1932 года. Если раньше Лулу отказывалась от встреч с представителями прессы, то теперь она поняла, что интерес к собственной персоне можно неплохо монетизировать, и разговаривала с репортёрами, готовыми заплатить за 15-минутное интервью 50$ или более.
Пауэрс в ожидании исполнения приговора написал стихотворение, которое сам же объявил «песней», очевидно, надеясь на то, что отыщется некий композитор, способный положить его стишата на музыку. Содержание эпической рулады было пошленьким, в точности соответствовавшим тогдашней моде на короткие любовные песенки. Называлось творение убийцы довольно банально, можно даже сказать пошло «Я буду ждать тебя, дорогое сердечко». Преступник направил собственное творение в редакции нескольких газет, которые разместили соответствующие короткие заметки. Поэтические потуги убийцы общественного интереса не вызвали и «песня» Пауэрса своего композитора не нашла.
Во второй половине декабря она приняла нескольких журналистов, лёжа в кровати
